Литературная
Коллекция

Произведения:

Грэм Грин

   
 
 

Брайтонский леденец

Он нажал кнопку, двери в стиле модерн распахнулись, пламя взвилось, и гроб мягко
покатился в огненное море. Двери затворились, нянька встала и направилась к выходу,
священник мило улыбнулся из-за рельсов, как фокусник, который только что, не моргнув
глазом, вытащил из своего мешка девятьсот сорокового кролика.
Все было кончено. Айда с трудом выдавши последнюю слезу в платок, надушенный
«Калифорнийским маком». Она любила похороны, хотя они всегда внушали ей ужас, — так
иные любят рассказы о привидениях. Смерть казалась ей неуместной, ведь важнее всего жизнь.
Она не была религиозной и не верила ни в рай, ни в ад, а только в духов, в спиритические
столики, в таинственные постукивания и в слабые голоса, жалобно говорящие о цветах. Пусть
католики легко относятся к смерти: жизнь для них, может быть, не так важна, как то, что
наступает потом; но для нее смерть была концом всему. Слияние с единым для нее не значило
ничего по сравнению со стаканом пива в солнечный день… Она верила в духов, но ведь нельзя
же было назвать их хрупкое, призрачное существование вечной жизнью; скрип спиритического
столика, кусок мозговой оболочки в банке за стеклянной витриной Института психологических
исследований, голос, который она слышала однажды во время сеанса, произнесший; «Все очень
красиво в высших сферах. Повсюду цветы».
Цветы. Ведь не это жизнь, с презрением подумала Айда. Жизнь — это солнечный свет на
медных столбиках кровати, рубиновый портвейн, замирание сердца, когда лошадь, на которую
ты поставила, почти не надеясь выиграть, приходит к финишу, и вымпел толчками поднимается
вверх. Жизнь — это губы бедного Фреда, прижавшиеся в такси к ее губам и вздрагивавшие
вместе с машиной, когда они неслись вдоль набережной. Какой смысл умирать, если это
приводит вас только к лепету о цветах. Фред не хотел цветов, он хотел… И приятная тоска,
которую она чувствовала в баре Хенеки, вновь охватила ее. Она смотрела на жизнь с глубокой
серьезностью: она готова была причинить кому угодно любые неприятности для защиты того
единственного, во что верила. Если кого-нибудь из ее подруг бросал любовник, она утешала ее:
разбитые сердца всегда склеиваются; если она слышала, что кто-то искалечен или ослеп, она
говорила: счастье еще, что он остался жив. В ее оптимизме было нечто опасное и безжалостное,
смеялась ли она в баре Хенеки, плакала ли на похоронах или на свадьбе.
Она вышла из крематория и здесь увидела, как у нее над головой над
башнями-близнецами поднимаются последние останки Фреда: тонкая струйка серого дыма из
печи. Люди, проходившие по обрамленной цветами пригородной дороге, смотрели вверх и
замечали дымок; то был горячий день для крематория. Фред опустился неразличимым серым
пеплом на розовые цветы; он стал частью дымового бедствия над Лондоном, и Айда заплакала.
Она плакала, но в ней крепла решимость, крепла все время, пока она шла к трамваю,
который должен был увезти ее в родные места; к барам, световым рекламам и к
театрам-варьете. Человек создается обстановкой тех мест, где он живет, и ум Айды работал с
простотой и точностью световой рекламы: стакан, из которого беспрестанно льется напиток,
беспрестанно вращающееся колесо, пошлый вопрос, то вспыхивающий, то гаснущий:
«Пользуетесь ли вы эликсиром Форана для укрепления десен?» «Я сделала бы то же самое для
Тома, думала она, для Кларенса, этого старого обманщика. Призрака из Хенеки-бара, для
Гарри». Это самое малое, что можно сделать для кого-нибудь, — задавать вопросы, вопросы на
дознаниях, вопросы на спиритических сеансах. Кто-то причинил Фреду зло, и кому-то надо за
это тоже причинить зло. Око за око. Если верить в Бога, можно предоставить заботу о мести
ему, но нельзя же доверять этому единому, этому всемирному духу. Месть выпала на долю
Айды, точно так же, как ей досталась награда: мягкие, влажные губы, прижавшиеся к ее губам в
такси, теплое рукопожатие в кино, — это была единственная награда. Месть и награда — и то,
и другое ее влекло.

 

На правах рекламы:

 

   

© 2006-2008 Фонд "Литературная коллекция"